Неточные совпадения
«Это
у злых и старых вдовиц бывает такая чистота», — продолжал про себя Раскольников и с любопытством покосился на ситцевую занавеску перед дверью во вторую крошечную комнатку, где
стояли старухины
постель и комод и куда он еще ни разу не заглядывал.
У другой стены
стояла большая
постель, весьма чистая, с шелковым, наборным из лоскутков, ватным одеялом.
Произошло это утром, в десять часов. В этот час утра, в ясные дни, солнце всегда длинною полосой проходило по его правой стене и освещало угол подле двери.
У постели его
стояла Настасья и еще один человек, очень любопытно его разглядывавший и совершенно ему незнакомый. Это был молодой парень в кафтане, с бородкой, и с виду походил на артельщика. Из полуотворенной двери выглядывала хозяйка. Раскольников приподнялся.
— Мне ваш отец все тогда рассказал. Он мне все про вас рассказал… И про то, как вы в шесть часов пошли, а в девятом назад пришли, и про то, как Катерина Ивановна
у вашей
постели на коленях
стояла.
Он только что проснется
у себя дома, как
у постели его уже
стоит Захарка, впоследствии знаменитый камердинер его Захар Трофимыч.
Обломов философствовал и не заметил, что
у постели его
стоял очень худощавый, черненький господин, заросший весь бакенбардами, усами и эспаньолкой. Он был одет с умышленной небрежностью.
Замолчали, прислушиваясь. Клим
стоял у буфета, крепко вытирая руки платком. Лидия сидела неподвижно, упорно глядя на золотое копьецо свечи. Мелкие мысли одолевали Клима. «Доктор говорил с Лидией почтительно, как с дамой. Это, конечно, потому, что Варавка играет в городе все более видную роль. Снова в городе начнут говорить о ней, как говорили о детском ее романе с Туробоевым. Неприятно, что Макарова уложили на мою
постель. Лучше бы отвести его на чердак. И ему спокойней».
Устав
стоять, он обернулся, — в комнате было темно; в углу
у дивана горела маленькая лампа-ночник,
постель на одном диване была пуста, а на белой подушке другой
постели торчала черная борода Захария. Самгин почувствовал себя обиженным, — неужели для него не нашлось отдельной комнаты? Схватив ручку шпингалета, он шумно открыл дверь на террасу, — там, в темноте, кто-то пошевелился, крякнув.
То, что произошло после этих слов, было легко, просто и заняло удивительно мало времени, как будто несколько секунд.
Стоя у окна, Самгин с изумлением вспоминал, как он поднял девушку на руки, а она, опрокидываясь спиной на
постель, сжимала уши и виски его ладонями, говорила что-то и смотрела в глаза его ослепляющим взглядом.
Седобородый жандарм, вынимая из шкафа книги, встряхивал их, держа вверх корешками, и следил, как молодой товарищ его, разрыв
постель, заглядывает под кровать, в ночной столик.
У двери, мечтательно покуривая, прижался околоточный надзиратель, он пускал дым за дверь, где неподвижно
стояли двое штатских и откуда притекал запах йодоформа. Самгин поймал взгляд молодого жандарма и шепнул ему...
У себя в комнате, при огне, Клим увидал, что левый бок блузы Макарова потемнел, влажно лоснится, а со стула на пол капают черные капли. Лидия молча
стояла пред ним, поддерживая его падавшую на грудь голову, Таня, быстро оправляя
постель Клима, всхлипывала...
Вижу, комната слабо освещена;
у постели стоят люди с печальными лицами.
Смердяков бросился за водой. Старика наконец раздели, снесли в спальню и уложили в
постель. Голову обвязали ему мокрым полотенцем. Ослабев от коньяку, от сильных ощущений и от побоев, он мигом, только что коснулся подушки, завел глаза и забылся. Иван Федорович и Алеша вернулись в залу. Смердяков выносил черепки разбитой вазы, а Григорий
стоял у стола, мрачно потупившись.
— Нельзя, Бог велит! — говорила старуха,
стоя на коленях
у постели и склонив голову.
Она бросалась в
постель, закрывала лицо руками и через четверть часа вскакивала, ходила по комнате, падала в кресла, и опять начинала ходить неровными, порывистыми шагами, и опять бросалась в
постель, и опять ходила, и несколько раз подходила к письменному столу, и
стояла у него, и отбегала и, наконец, села, написала несколько слов, запечатала и через полчаса схватила письмо, изорвала, сожгла, опять долго металась, опять написала письмо, опять изорвала, сожгла, и опять металась, опять написала, и торопливо, едва запечатав, не давая себе времени надписать адреса, быстро, быстро побежала с ним в комнату мужа, бросила его да стол, и бросилась в свою комнату, упала в кресла, сидела неподвижно, закрыв лицо руками; полчаса, может быть, час, и вот звонок — это он, она побежала в кабинет схватить письмо, изорвать, сжечь — где ж оно? его нет, где ж оно? она торопливо перебирала бумаги: где ж оно?
Неизмеримо долго
стоял я с чашкой в руке
у постели матери, глядя, как застывает, сереет ее лицо.
Галактион
стоял и не чувствовал, как
у него катились по лицу слезы. Харитина подвела его к
постели и заставила стать на колени.
Все там было невзрачно и неряшливо:
у одной стены
стояла неприбранная
постель, на ней весь в пуху дубленый тулуп;
у другой стены хромой на трех ножках стол и на нем давно не чищенный и совсем почти позеленевший самовар, немытые чашки, растрепанные счетные книги, засиженные мухами счеты, засохшие корки калача и решетного хлеба, порожние полуштофы и косушки; тут же и приготовленное в портомойню грязное белье.
Ольга Порфирьевна уже скончалась, но ее еще не успели снять с
постели. Миниатюрная головка ее, сморщенная, с обострившимися чертами лица, с закрытыми глазами, беспомощно высовывалась из-под груды всякого тряпья, наваленного ради тепла;
у изголовья, на стуле,
стоял непочатый стакан малинового настоя. В углу,
у образов, священник, в ветхой рясе, служил панихиду.
Коля, нахмурившись, злой, одним толчком ловко сбитого тела соскочил с кровати, почти не касаясь ее. Теперь он
стоял на коврике
у постели голый, стройный, прекрасный — во всем великолепии своего цветущего юношеского тела.
Засуетились по кельям… «С матушкой попритчилось!.. Матушка умирает», — передавали одни келейницы другим, и через несколько минут весть облетела всю обитель… Сошлись матери в игуменьину келью, пришла и Марья Гавриловна. Все в слезах, в рыданьях. Фленушка,
стоя на коленях
у постели и склонив голову к руке Манефы, ровно окаменела…
Паранька одна воротилась. Кошкой крадучись, неслышными стопами пробралась она пó мосту [Мостом называют большие холодные сени между переднею и заднею избами, в иных местах — только пол в этих сенях.] к чулану, где
у нее с сестрой
постель стояла. Как на грех скрипнула половица. Трифон услыхал и крикнул дочь.
И вдруг я проснулся. Начинало светать. Это было ранней весной, снег еще не весь стаял, погода
стояла пасмурная, слякотная, похожая более на осень. В окна тускло, почти враждебно глядели мутные сумерки; освоившись с ними, я разглядел
постель Бродского. На ней никого не было. Не было также и чемодана, который мы вчера укладывали с ним вместе. А в груди
у меня
стояло что-то теплое от недавнего счастливого сна. И контраст этого сна сразу подчеркнул для меня все значение моей потери.
Она повела нас в горницу к дедушке, который лежал на
постели, закрывши глаза; лицо его было бледно и так изменилось, что я не узнал бы его;
у изголовья на креслах сидела бабушка, а в ногах
стоял отец,
у которого глаза распухли и покраснели от слез.
На коленях,
у его
постели, в белой юбке и кофте,
стояла онемевшая от неожиданности случившегося, от инстинктивного предчувствия близкой потери, княжна Лида.
Отоманка, служившая князю
постелью,
стояла у противоположной окнам стены, влево от входной двери. В кабинете от опущенных штор было темно.
— Сначала я ее, — продолжала она, — и не рассмотрела хорошенько, когда отдавала им квартиру; но вчера поутру, так, будто гуляя по тротуару, я стала ходить мимо их окон, и вижу: в одной комнате сидит адмиральша, а в другой дочь, которая, вероятно, только что встала с
постели и
стоит недалеко от окна в одной еще рубашечке, совершенно распущенной, — и что это за красота
у ней личико и турнюр весь — чудо что такое!
— Выпьемте, а то обидится, — шепнул Миротворский Вихрову. Тот согласился. Вошли уже собственно в избу к Ивану Кононову; оказалось, что это была почти комната, какие обыкновенно бывают
у небогатых мещан; но что приятно удивило Вихрова, так это то, что в ней очень было все опрятно: чистая
стояла в стороне
постель, чистая скатерть положена была на столе, пол и подоконники были чисто вымыты, самовар не позеленелый, чашки не загрязненные.
Варвара Павловна
постояла некоторое время на месте, слегка повела плечами, отнесла девочку в другую комнату, раздела и уложила ее. Потом она достала книжку, села
у лампы, подождала около часу и, наконец, сама легла в
постель.
В комнате, с тремя окнами на улицу,
стоял диван и шкаф для книг, стол, стулья,
у стены
постель, в углу около нее умывальник, в другом — печь, на стенах фотографии картин.
Когда он лег и уснул, мать осторожно встала со своей
постели и тихо подошла к нему. Павел лежал кверху грудью, и на белой подушке четко рисовалось его смуглое, упрямое и строгое лицо. Прижав руки к груди, мать, босая и в одной рубашке,
стояла у его
постели, губы ее беззвучно двигались, а из глаз медленно и ровно одна за другой текли большие мутные слезы.
Воздух заструился на мгновение; по небу сверкнула огненная полоска: звезда покатилась. «Зинаида?» — хотел спросить я, но звук замер
у меня на губах. И вдруг все стало глубоко безмолвно кругом, как это часто бывает в средине ночи… Даже кузнечики перестали трещать в деревьях — только окошко где-то звякнуло. Я
постоял,
постоял и вернулся в свою комнату, к своей простывшей
постели. Я чувствовал странное волнение: точно я ходил на свидание — и остался одиноким и прошел мимо чужого счастия.
— Ночей не спал, — говорит хозяин. — Бывало, встану с
постели и
стою у двери ее, дрожу, как собачонка, — дом холодный был! По ночам ее хозяин посещал, мог меня застать, а я — не боялся, да…
На следующий день, часу во втором, Елена
стояла в саду перед небольшою закуткой, где
у ней воспитывались два дворовые щенка. (Садовник нашел их заброшенными под забором и принес их барышне, про которую ему сказали прачки, что она, мол, всяких зверей и скотов жалует. Он не ошибся в расчете: Елена дала ему четвертак.) Она заглянула в закутку, убедилась, что щенки живы и здоровы и что солому им
постлали свежую, обернулась и чуть не вскрикнула: прямо к ней, по аллее, шел Инсаров, один.
Восковая свеча, стоявшая на тумбе перед кроватью, отражалась в кованой золотой ризе, но блеск золота мерк перед, казалось, лившим лучи неземного света ликом Заступницы сирых, убогих и несчастных — Царицы Небесной. Князь Сергей Сергеевич остановился, как бы озаренный какою-то мыслью. Спустя минуту он уже
стоял на коленях
у постели и горячо молился.
А потом, в комнате Матвея, Пушкарь, размахивая руками, страшно долго говорил о чём-то отцу, отец сидел на
постели в азяме, без шапки, а Палага
стояла у двери на коленях, опустив плечи и свесив руки вдоль тела, и тоже говорила...
Очнулся он дома,
у себя на
постели, около него сидел Никон, а Машенька Ревякина
стояла у стола, отжимая полотенце.
Потом сын
стоял рядом с Пушкарём
у постели отца; больной дёргал его за руку и, сверкая зелёным глазом, силился сказать какие-то слова.
Бабенькины апартаменты были вытоплены. В спальной
стояла совсем приготовленная
постель, а на письменном столе пыхтел самовар; Афимьюшка оскребала на дне старинной бабенькиной шкатулочки остатки чая, сохранившиеся после Арины Петровны. Покуда настаивался чай, Федулыч, скрестивши руки, лицом к барышне, держался
у двери, а по обеим сторонам
стояли скотница и Марковна в таких позах, как будто сейчас, по первому манию руки, готовы были бежать куда глаза глядят.
Часу в четвертом ночи началась агония, а в шесть часов утра Порфирий Владимирыч
стоял на коленях
у постели матери и вопил...
Василий
стоит у машины и читает газету. Григорий
стоит у двери и смотрит в другую комнату. Жадов и Мыкин входят. Григорий их провожает, стирает со стола и
стелет салфетку.
Так шли годы. Прошло ни много, ни мало — десять лет. Краузе заболел и не мог вставать с
постели. Петр Ананьев ухаживал за ним, а, между тем,
стоял за него, самостоятельно пользовал приходивших больных, которые, видя пользу, не очень сожалели о старике и потому совершенно забыли о нем. Новый знахарь окончательно заменил старого
у пациентов последнего, а новые больные не знали его.
Они вошли в квартиру.
У стола сидел человек с черными усиками, двойным подбородком и черными, похожими на пуговицы глазами. Держался он странно прямо, как будто вместо спинного хребта
у него была палка. На столе
стояла бутылка портвейну, виноград и кондитерские пирожные, на
постели лежала гитара.
Я пошел ходить по платформе.
Стоит что-то вроде барака, я зашел в него. Оказывается, фельдшерский пункт для приемки больных с санитарных поездов. Дежурит фельдшер и два солдата. Я попросился
у них посидеть и обогреться. Но обогреться было трудно, в бараке градусник показывал 3° мороза, отовсюду дуло. Солдат устроил мне из двух скамеек кровать, я
постелил бурку, покрылся полушубком. Все-таки было так холодно, что за всю ночь только раза два я забылся на полчаса.
Несмотря на богатство, которое видно было в его платье,
постели и во всем, он жил очень скупо; в комнате
у него
стоял огромный сундук, окованный железом, ключ от которого он носил в кармане.
— Так врешь! — он положил его поперек окна и, прислонив к нему ружье, выстрелил в десятского… вот повалил-то! как сноп! уж я целил, целил в его меньшую дочь… ведь разбойница!
стоит за простенком себе да заряжает ружья… по крайней мере две другие лежали без памяти
у себя на
постелях…
— Переехала-с… Елизавета Петровна очень этим расстроилась: стала плакать, метаться, волоски даже на себе рвала, кушать ничего не кушала, ночь тоже не изволила почивать, а поутру только было встала, чтоб умываться, как опять хлобыснулась на
постелю. «Марфуша! — кричит: — доктора мне!». Я
постояла около них маненько: смотрю точно харабрец
у них в горлышке начинает ходить; окликнула их раза два — три, — не отвечают больше, я и побежала к вам.
Иоанну оставалось жить несколько минут. Казалось, смерть ждала только прихода внука его, чтобы дать ему отходную.
У постели его
стояли сыновья, митрополит, любимые бояре, близкие люди.
Я засыпала, просыпалась и снова засыпала, но это был не сон, не отдых, а какой-то тягучий и мучительный кошмар. Окровавленный Керим неотступно
стоял перед моими глазами. Несколько раз я порывалась вскочить и бежать к нему, освободить его — в тот же миг сильные руки Мариам, дежурившей
у моей
постели, укладывали меня обратно в кровать. В бессильном отчаянии я стонала от мысли, что ничем не могу помочь ни себе, ни Кериму. Эта была ужасная ночь…
Я быстро вскакиваю с
постели, обливаюсь холодной водой, принесенной Маро. Пока я умываюсь, Маро
стоит предо мной — со своим неподвижным, сонным лицом, какое бывает только
у замужних грузинок, и с укором смотрит на меня черными бархатными глазами.